Улица корчится безъязыкая.

Владимир Маяковский

Когда-то давным-давно черновик этой колонки назывался «Язык Компьютерры». Слово «Компьютерра» в этом названии было написано без кавычек, как имя страны. «Компью» в этом имени произошло от слова «компьютер», а «терра», как утверждают знающие люди, на одном из древних языков означало «земля».

Я так подробно объясняю эту нехитрую шараду, потому что по опыту знаю, как много людей ее не улавливают. Мы сами произносим с двумя ударениями, вот так: «кОм-пьютЕрра». А читатели, которые нам звонят и непременно требуют к ответу главного начальника, запинаясь выговаривают «Компьютерра». То ли не замечают второй буквы «р», то ли не знают, что такое «терра». В последнее мне долго не верилось. Как же так, люди читают компьютерный журнал и не знают простейших иностранных слов. Нет, я, конечно, не ожидаю, чтобы каждый читатель знал мертвые древние языки, но хотя бы отдельные слова-то запомнить могли... Правда, сам я кроме «терры» и еще двух-трех слов ничего такого не знаю. У меня и по русскому, как всем уже известно, была в девятом классе двойка за четверть.

Иногда мы пишем слово «Компьютерра» с двумя большими буквами, чтобы подчеркнуть его сложносоставную природу. Такой способ идет от языков программирования и придуман, чтобы не сбивать компиляторы с толку пробелами. К сожалению, как я много раз убеждался, отличники русского языка его не приемлют. Думаю, что основателям «Компьютерры» не удалось бы зарегистрировать название со столь диким для россиян написанием в столь серьезном культурном органе, как Министерство печати. Поэтому они и решили писать его на обложке только большими буквами и двумя цветами. Но это все домыслы. Что-то мне давно Мендрелюк не встречался. Как увижу его в следующий раз, непременно спрошу.

О русском компьютерном пишут у нас много и пылко. Особенно охотно приводят примеры, из которых, кстати, легко заметить, что компьютерный бизнес зачастую делают крайним, когда причиной всему общая хозяйственная и житейская отсталость страны. Например, в истории России почти не было массового рынка – вот и нечем нам заменить слова «дистрибьютор» и «дилер».

А там, где терминология все-таки есть, она сложилась в совсем других исторических условиях и заимствована из языков тех стран, которые были лидерами на тот момент. При изобилии немецких и французских слов в обиходе почти нет английских. Если бы «бухгалтерия» осталась «счетоводством», всякий русский легко понимал бы, что такое «accounting». За «margin» сейчас едва угадывается прижившаяся в России «маржа». Не говоря уж о том, что английский, которому нас учили и продолжают учить, существовал в природе только на филфаках советских университетов. И опять компьютерный сектор отрывается от масс, поскольку он ориентирован на деловую практику и язык США.

Вот хороший пример (ну никак в этом деле не обойтись без примеров). В последние десятилетия в мировой экономике сельское хозяйство, а за ним и промышленность, высвобождали рабочие руки, а сфера услуг -росла. В СССР, то есть в стране победившего промышленного пролетариата образца 1913 года, по этому поводу принимались бесчисленные постановления ЦК и его органов, то есть советского правительства и профсоюзов, но старые аббревиатуры умерли вместе с ними.

Сегодня мы называем того, кто оказывает услуги, провайдером. Вместо этого можно бы с легкостью ввести, например, слово «оказыватель» или «предоставитель», как в свое время было придумано слово «промышленность». Но современному журналисту или писателю не позволено бросаться словами с такой легкостью. Развитие языка не признается правом и обязанностью прозаиков и прессы. А кто ж тогда будет этим заниматься? Поэзия?.

В споре русского языка с жизнью он заведомо не прав. Язык – это развивающаяся система, которая обслуживает потребности людей, изменяясь сообразно им (потребностям). В этом смысле русский язык – калека. Все его каналы обратной связи, которые должны отбирать и реплицировать стихийно возникающие изменения, как кровеносные сосуды в мозгу старика, забиты тромбами, засижены морально искалеченными людьми, которые, исходя из своих шкурных интересов, преследуют лишь консервативно-охранительные цели.

В результате центры развития языка у нас атрофированы, а соответствующие органы парализованы. Общество, которому надо осваиваться в современной жизни, отказывается от родного языка и переходит к прямому заимствованию. Живой жаргон заменяет мертвую культурную речь, как уличная торговля заменяет вонючие государевы магазины. А отличники, питающиеся ненавистью за неимением доходов, лишь способствуют тому, что динамичный английский язык вытесняет гнилой русский, как работящий доллар вытесняет одеревеневший рубль.

Не спорю, российская улица, даже та, на которой живут и работают компьютерщики, изрядно неотесана. Иногда она рождает перлы -например, «сырцы» вместо «sources», что значит «исходные тексты программ», – а иногда не может даже грамотно ввести в оборот обычное английское слово. Но улица создает и создаст новый язык, а безумцы, пытающиеся преградить путь потоку, заняты поисками чего-то среднего между заимствованием и жаргоном, но так, чтобы не поступиться наукообразием. Для преемников советской отраслевой научно-технической периодики отказаться от занудного словоблудия, значит, потерять лицо. Они себя уважать перестанут.

Например, когда использованное мною выше понятие «репликация» появилось в английском компьютерном языке, одно из ведущих российских компьютерных изданий почему-то решило переводить это слово как «тиражирование». Для сведения: слово «tirage» – французское (в английском известен только корень), и означает оно: тяга (например, конная), волочение (как делают проволоку), розыгрыш лотереи (вероятно, вытягивание билетиков) и, наконец, типографский тираж.

Чем же новая путаница лучше нового термина? Ведь слово «тираж» приводит на ум не столько копирование информации, сколько физический перенос краски на протягиваемую бумажную ленту, да и лотерейный смысл его общеизвестен . А тем, кто на беду свою читает и переводы, и оригиналы, придется отныне запомнить, что, помимо прочего, слово «тираж» служит русским эквивалентом английского «replication». Иначе ни за что не догадаешься.

По-русски можно было бы сказать: «размножение» или «распространение» данных. А если хочется иметь термин, так и оставили бы слово «репликация», поскольку оно давно присутствует в русском языке. Художникам известно, что реплика означает слепок или оттиск, а процесс репликации ДНК, кажется, даже в школе проходят.

Срок жизни большинства подобных терминов составляет от года до трех. Их проще реплицировать, чем тратиться на всякие глупые изобретения и засорять ими собственный язык. Но вот и другой пример из того же источника: «глобальная сеть», под которой скрывается Wide Area Network. Никаких причин для такого словоупотребления нет, кроме случайно усвоенного созвучия «локальный – глобальный». Продолжая уже сложившуюся в нашем языке практику, могли бы говорить, например, о сетях ближней и дальней компьютерной связи. Иначе надо все время держать в уме, что глобальные сети в понимании наших спецов – это не Internet, а, допустим, связь двух офисов одной фирмы, расположенных в разных местах Москвы.

Так обращаясь со своим языком, мы не только не придумаем ничего нового, но и придуманного другими как следует не освоим. Побаловались – и хватит. Грамотеи, которые пытаются мешать нам работать, живут у нас на содержании. И пока вас, господа, не отставили в сторону, как советских продавщиц, прекратите затыкать улице рты. Дайте людям сказать!

Мой адрес для конфиденциального обмена мнениями:

snarky@cterra.msk.ru