Бывает зима морозная, бывает зима метельная. А может случиться зима ядерная, но такой пока не было. И не надо.

В «Экологическом словаре» ядерная зима определяется как «модельно прогнозируемое резкое и длительное общеземное похолодание, могущее возникнуть в случае войны с применением термоядерного оружия». Это приведет к экологической катастрофе и самоуничтожению человечества. Термин «ядерная зима» уже продолжительное время используется публицистами, политиками и учеными; о том, как он возник, никто даже и не задумывается – как и не подозревает о какой-либо причастности к этому советских ученых Вычислительного центра Академии наук СССР. С просьбой рассказать об этом немаловажном историческом этапе наш корреспондент обратился к советнику Российской академии наук академику Никите Моисееву.

 - Что послужило толчком к проведению исследований по ядерной тематике?

 - Первоначально работа Вычислительного центра АН СССР была связана с оборонным комплексом страны, но касалась она управления ракетами. В конце шестидесятых годов военная промышленность стала решать эти задачи самостоятельно, и потребность в нашей помощи стала постепенно отпадать. В связи с этим нам пришлось задуматься о будущем. Неожиданно известный биолог Тимофеев-Ресовский посоветовал нам заняться вопросами изучения биосферы с помощью компьютерных моделей. Мы подумали, а почему бы и нет? В то время я был заместителем директора Вычислительного центра и отвечал за всю научную работу, которая велась в нем.

 - Как же начинались работы в этом направлении?

 - Сначала это было на уровне хобби, и участвовало всего два человека: я и Владимир Александров. Наше знакомство состоялось в стенах МФТИ, где я преподавал, а он был студентом. После окончания вуза Александров был взят в Вычислительный центр. Когда заканчивался рабочий день, мы уединялись у меня в кабинете и обсуждали создание вычислительной системы. Именно мы и сделали набросок первой схемы. Позже я сформировал группу специалистов. Но перед этим произошло одно важное событие, которое послужило толчком к началу работы. В 1971 году в Венеции прошел семинар, на котором профессор Массачусетского университета Медоуз сделал доклад под названием «Пределы роста», в котором утверждал, что человечество подошло к обрыву, что его дальнейшее развитие невозможно из-за ограниченности ресурсов. В качестве доказательства Медоуз использовал компьютерную модель. Машинные расчеты велись из Венеции на машине, которая находилась в Америке. На присутствовавших выступление произвело огромное впечатление.

  - Это неудивительно, ведь проблема сбалансированного роста, устойчивого развития человечества, подразумевающего ограничение потребностей людей, в конце двадцатого века превратилась в приоритетную...

 - Да, это так. Но ту работу я не поддержал – выступил с рядом критических замечаний. Конечно, пределы роста существуют, и человечество, несомненно, должно соизмерять свои потребности с возможностями биосферы. Но к этому, заявил я тогда, надо подходить серьезно и строить серьезную модель – чем я и занялся, вернувшись в Москву. Было образовано две лаборатории. Одной

из них, занимавшейся разработкой модели атмосферы и океана, заведовал Александров, а другой, работа которой была нацелена на создание модели биоты, или живого вещества, – Свирежев. Стоит отметить, что нам оказал поддержку покойный ныне академик Александр Сидоренко, тогда занимавший пост вице-президента АН СССР по наукам о Земле.

 - Когда появились первые результаты?

 - В конце семидесятых годов, когда мы создали вычислительную систему, имитирующую функционирование биосферы. Тогда Александр Тарко провел эксперимент, показавший, что мы находимся на правильном пути. Вопрос, поставленный перед ним, звучал так: «Что произойдет с биотой, если температура на планете возрастет на несколько градусов?» Ответ гласил: «На севере температура возрастет сильно; на экваторе почти не возрастет; возможно, что в средних широтах начнется засуха; но в целом продуктивность биоты не изменится, потому что появятся районы, где, наоборот, возникнут благоприятные условия для биоты». Тот первый результат нельзя было получить, не имея такой вычислительной системы. Одновременно выяснилось, что для проведения подобных экспериментов необходимы более мощные машины и более мощное математическое обеспечение. Сначала работы велись на вычислительной машине БЭСМ-6, потом мы перешли на «Эльбрус», а позже – на ЕС. Помощь в решении этой проблемы, как ни удивительно, пришла из-за океана.

 - Это было время «холодной» войны, гонки вооружений, и вдруг советский ученый обращается к потенциальным противникам?

 - Политика всегда была делом политиков, а научными исследованиями занимались ученые, к каким бы лагерям они ни примыкали, хотя и здесь не все однозначно. Но тем не менее я познакомился с американским профессором Бирли, который отвечал за климатологическую программу США. После длительного разговора мне удалось получить два места на восемь месяцев работы в Центре климатических исследований США. И самое главное – финансирование на оплату машинного времени. Одним из командируемых стал Владимир Александров, вторым – климатолог из другой организации, не из Вычислительного центра. Александров поехал с пачкой перфокарт, на которых была записана наша модель. Ему предоставили тогда еще секретный компьютер Сгау-1. Наша программа заработала. Провели расчет по исходным данным на 1 января 1970 года и сняли изображение прямо с дисплея на кинопленку. Когда Александров вернулся в Москву, я забрал у него кинофильм и полетел в Новосибирск, в Сибирское отделение АН. Рассказал о работе и показал фильм, а снята была как раз Сибирь. Было общее мнение: «Январь!» На экране было январское распределение температуры, январское распределение циклонов. Стало ясно: наша компьютерная общепланетарная модель работала. Шел 1981 год.

В последующие три года мы улучшили матобеспечение, чему в значительной степени способствовали Георгий Стенчиков и Валерий Пархоменко. К началу 1983 года мы уже могли проводить любые эксперименты в полном масштабе на тех машинах, которые имелись в СССР. В том же 1983 году в одном журнале была опубликована гипотеза американского астронома Карла Сагана, предположившего, что в результате мощного обмена ядерными ударами между США и СССР возникнут пожары, прежде всего в городах, золу и сажу от которых взрыв выбросит в стратосферу.

 - Даже не в атмосферу, как при обычных пожарах?

 - Да. А стратосфера и атмосфера устроены по-разному. Зола и сажа, попавшие в стратосферу, оседают очень медленно. Карл Саган предположил, что в результате возникнет длительная ядерная ночь, которая вызовет ядерную зиму, потому что Солнце не будет нагревать Землю. Получив номер журнала, я вызвал Стенчикова и предложил ему просчитать последствия такого сценария. Увидев результаты, я не поверил им: спустя месяц-полтора после обмена ударами на Аравийском полуострове летом было бы минус 30 градусов. Провели расчеты еще раз. Полученные результаты не очень отличались от первоначальных.

 - Когда вы впервые заявили о своих выводах?

 - На вашингтонской конференции, которая состоялась 31 октября 1983 года. На ней обсуждалась гипотеза Карла Сагана. С советской стороны доклад делал Владимир Александров, подтвердивший, что гипотеза американского астронома имеет под собой твердую почву. Конечно же, это вызвало бурную реакцию. Эффект выступления был усилен тем, что Александров прекрасно говорил по-английски, на техасском сленге, который любят американцы.

 - Как вы считаете, почему в этой области мы опередили американцев, почему мы, а не они сделали такое серьезно заявление, повлиявшее на политику многих стран мира?

 - Этот вопрос я задал директору вычислительного центра американского центра климатических исследований. Он сказал, что у них были прекрасные модели, например, атмосферы и океана; но вот для того, чтобы объединить их, требовался как минимум год. Получилось так, что мы опередили американцев по времени.

 - Как отреагировали на ваше участие в вашингтонской конференции в СССР?

 - Отрицательно. Сразу по возвращении начались неприятности. Меня вызвали в соответствующие органы и спросили, почему мы сделали доклад, не получив разрешения после проведения соответствующей экспертизы. На это я ответил, что нас, наоборот, должны поблагодарить: «Теперь-то уж точно никто не сунется с ядерной войной». Не будь наших расчетов, Сагану никто не поверил бы. А сейчас все знают: чтобы прекратить существование человечества на Земле, достаточно одной десятой запаса ядерного оружия, имеющегося у нас и американцев. Биосфера в результате изменится, она совсем не будет похожа на нынешнюю, и человек в ней жить не сможет. Я глубоко убежден в том, что и наша работа, и труды американцев имеют одинаковую ценность, поскольку трудно сказать, что сложнее – выдвинуть гипотезу или обосновать ее. Это была акция огромной политической значимости. Политики сразу не оценили ее по достоинству. Понимание происходило постепенно. Но некоторые поддержали нас сразу же, например, Папа Иоанн-Павел II.

В СССР наши работы публиковались в прессе, я делал доклад на заседании президиума АН СССР. Советские военные отрицательно отреагировали на наш труд. Один генерал даже сказал мне после доклада: «Никита Николаевич, вы выбиваете почву из-под собственных ног». Такая же реакция была и у американцев. В советском посольстве в Мехико, где мы праздновали ноябрьские праздники 1983 года по пути на родину из США, ко мне подошел американский генерал навеселе и заявил: «Профессор Моисеев, вы делаете плохое дело и нам, и себе! Вы поддержали Сагана». На самом деле, никто его не поддерживал, мы просто-напросто просчитали его сценарий. А вот с Ливерморской лабораторией, одним из самых закрытых учреждений США, у нас сложились очень теплые отношения. В основном, с ними общался Владимир Александров.

 - Почему именно он стал вашим представителем?

 - Он лучше всех владел предметом наших исследований, к тому же Александров, как я уже сказал выше, великолепно говорил по-английски и обладал уникальной способностью легко входить в контакт с людьми. Еще в конце шестидесятых годов я освободил его от всех закрытых работ, чтобы у него не было допусков, и он мог свободно выезжать за границу. Эта свобода не могла не привлекать внимания спецслужб. Как ни были мы далеки от их сложной и специфической работы, совершенно оградить Александрова от опасности мы не смогли – он стал жертвой закулисных интриг. И сейчас до конца не ясно, что же произошло в апреле 1985 года. Тогда в испанском городе Кордове проходила международная конференция по безъядерным зонам, в которой Александров принимал участие. Путь домой пролегал через Мадрид. Выйдя вечером погулять, он так и не вернулся обратно в гостиницу. Пропал. Прошло уже десять лет, но случившееся так и остается тайной.

 - А как сложилась судьба членов коллектива, которые вели исследования?

 - До 1988 года климатическими работами занималось 25 человек в двух отделах. Потом деньги урезали. Кстати, в то время, когда рубль был рублем, один час машинного времени стоил 120 рублей. За рубежом эксперимент, продолжающийся, как правило, в течение десяти часов счета, оценивается в несколько тысяч долларов. Когда мы лишились денег, то пропала возможность проводить расчеты. Молодые программисты разбежались по коммерческим организациям. Представители старшего поколения уехали работать за границу. В итоге, осталось четыре-пять человек. Последняя работа была сделана в 1990 году.

 - Чему она была посвящена?

 - Академик Флеров, ныне покойный, как-то сообщил мне, что у него имеются данные о превентивном ударе, который американцы в начале пятидесятых годов собирались нанести по Советскому Союзу – тогда нам отвечать было нечем. Оказалось, что ядерной зимы в том случае не было бы. Все ограничилось бы небольшими климатическими изменениями на недолгое время. В зависимости от типа предполагаемого сценария в Соединенных Штатах выпало бы от 20 до 60 чернобыльских доз. Эта работа, проведенная Пархоменко и Мочаловым, заслужила очень добрые слова.

 - Какие задачи стоят в настоящее время перед Вычислительным центром РАН?

 - Изучение процесса глобального потепления климата Земли. Нефтяное загрязнение Северного Ледовитого океана. Это только некоторые задачи. Однако и они не могут эффективно решаться, ведь оклады в Вычислительном центре настолько малы, что многие сотрудники в поисках дополнительного заработка вынуждены зачастую не ходить на основную работу.

Больно и обидно за нашу науку. Остается надеяться, что смутное время пройдет и в мире вновь зазвучат в полную силу голоса российских ученых.