До пояса закопал, а выше –

серебряной краской покрасил.

Анекдот про тещу

Эти колонки, все четыре, посвящены теме номера. А тема номера – практическое бессмертие. Но это не значит, что «четыре колонки» посвящены практическому бессмертию. Нет, практическому бессмертию посвящена тема номера, а эти колонки, все четыре, посвящены теме номера. Вот так. Извините, если не так.

Я очень давно собирался написать про это. Но не решался, потому что тема практического бессмертия, будучи оторвана от контекста, выглядит очень странно и даже отчасти глупо. Последние две недели я приставал ко всем встречным, спрашивая, слыхали ль они о переселении души в компьютер (все слыхали), что они об этом думают (вообще не думают) и понимают ли они, о чем идет речь.

С последним особенно тяжело. Проверяя навскидку несколько смежных тем, я каждый раз убеждался, что они совершенно неизвестны мои собеседникам. Психологи, выпускники МГУ, не знают про мемы. Причем мне точно известно, что по крайней мере один человек в МГУ про них знает. Это профессор Медников, автор замечательной книжки «Аксиомы биологии» и многих других. Я впервые узнал про меметику как раз из его статьи. Конечно, он с другого факультета, с биологического, но что мешает биологам делиться опытом и знаниями?

Аналогично, технологи не знают про нанотехнологии, компьютерщики – про агорические системы и так далее, а слово волюнтаризм вообще считается ругательным. Между тем все эти нехорошие выражения встретились при переводе манифеста экстропизма, который вы можете прочесть ниже в этом выпуске.

Не то чтобы я хотел показать, какой я умный и какие все остальные глупые. Все наоборот – я патологически любопытен, и тут решительно нечем гордиться, тут скорее лечиться надо. Один американский друг однажды обозвал меня информационным животным.

Как раз это я в их нации особенно ценю. У них есть подходящее – и, как правило, пристойное – слово для обозначения чуть ли не любого людского порока и/или извращения. Например, именно они мне сообщили, что я еще и перфекционист впридачу. Каково?

В этом сезоне мы в «Компьютерре» постараемся держаться новой информационной политики: не вступать с читателями в дискуссии (это невежливо, наконец), а вместо этого рассказывать о том, что по каким-либо причинам ускользнуло от их внимания. На этом пути следует ожидать опасностей другого рода.

Например, недавно пришло письмо из Ясенева, в котором читатель упрекает меня за «сексуально-генитально-проктальные аллюзии», померещившиеся его порочному воображению в одной из недавних колонок, а заодно и пеняет на то, что я пишу о лингвистике, в которой не разбираюсь. Лучше бы объяснил, что такое эта самая лингвистика, о которой, по правде говоря, у меня самые смутные представления, поэтому я так и не смог понять, за что он на меня рассердился.

Персонаж известной пьесы вдруг узнает, что всю жизнь говорил прозой. Ему повезло, что он француз. В России на него накинулись бы выпускники литературных институтов, требуя, чтобы он предъявил такой же диплом, как у них, или заткнулся, поскольку прозой можно говорить только профессионалам. Другое дело секс. Жаль, что читатель из Ясенева не рекомендовал его письмо печатать, а то потолковали бы.

Заглянув случайно в распечатку «Письмоносца», который Анатолий Вассерман готовил для этого выпуска, я увидел там еще один протест подобного рода. Специалист по электронным технологиям возмущен тем, что я назвал wafer словом «вафля», а не «пластина», как это было написано у него в букваре. Остальные пункты обвинения я с негодованием отвергаю и требую сначала отразить в протоколе факт моей явки с повинной.

Отмечу, впрочем, один. Специалисту по электронным технологиям не понравилось буквально то, что я назвал монокристаллический кремний твердым, и он возражает: неправда, кремний хрупкий. Хрупкость и твердость – попросту разные понятия, причем из другой области. Вот до чего может довести корпоративный идиотизм: только наладился человек пнуть наглого профана, как уже сам наступил на чужую грядку.

А так, вообще, интересно было узнать, что дух советского Минэлектронпрома еще витает над индустриальными руинами, превращенными в рассадники мелкого торгово-посреднического бизнеса. В рамках нашей новой политики я в таких случаях буду просто планировать популярную статью, рассказывающую о том, где находится родина электронных технологий, на каком языке там говорят, как влияет государство на их развитие и какими способами при советской власти у нас в стране насаждали технологический патриотизм.

Упомянутые мною полемики имеют самое прямое отношение к теме номера и ко всему тому, что за нею тянется. Нам это интересно. Мы с удовольствием предпринимали бы время от времени такие раскопки и рассказывали бы о результатах, но ведь забодают! Я уже предчувствую, как начнутся разговоры и пойдут письма, что, мол, «Компьютерра» вконец пожелтела, занимается делами, в которых ничего не смыслит, а сам лично г-н Кузнецов покамест ни одной улитки в компьютер не переселил. У-у-у, бяка!

В виду того, что семья, школа, частная собственность, государство и гражданское общество откровенно не справляются с миссией просвещения, надеюсь, что нам в конце концов позволят внести свою лепту. Но вот как быть с исправлением нравов? Второе печальное открытие, которое я сделал в результате обсуждения темы этого номера, – нравственная неготовность нашего общества к восприятию идей Макса Мора и ему подобных.

Мои собеседники часто упоминали пределы роста, Третий Рим, Римский клуб и закат Римской империи, застой в развитии и гибель культуры, нищету третьего мира и вообще бездуховность. Мрак, стоящий в их душах, нуждается во всемирно-историческом обосновании. Какой там динамичный оптимизм! От предлагаемой мною темы многие просто отмахивались, как от не стоящих внимания сказок.

Между тем сказки-то становятся самой интересной составляющей научной жизни Запада. Нанотехнологии – классический тому пример. По ним проводятся общенациональные конференции, им отводятся лучшие места в журналах, хотя пока никто не сконструировал ни одной наномашины и даже не представляет себе, как это сделать. В том и смысл игры, и, кажется, человечество постепенно привыкает всерьез заглядывать в будущее и строить долгосрочные планы развития именно через такие вот умозрения.

Не ожидаю, что, прочтя манифест Макса Мора, читатели начнут обращаться в экстропизм, накачиваться нейростимуляторами, вживлять себе под кожу микропроцессоры и подвергать аплодингу бродячих кошек. Но сама постановка вопроса о том, что, возможно, уже народившее на свет поколение людей будет жить практически вечно, в корне меняет наше отношение к жизни и дает перспективу, которой современный человек уже не получает от религии.

Напоследок – объявление. Тема позапрошлого номера ("Носители") была подготовлена Анатолием Вассерманом. В этом номере он дебютирует в качестве выпускающего редактора и впервые появляется в нашем списке действующих лиц. Похлопаем. Вассерман – интересный человек. При известной разнице эпох, культур и исторических ситуаций я все же сравнил бы его с революционером Оводом из одноименной книжки.

Каков он будет в роли редактора «Компьютерры» – предвидеть не берусь, но пинков, щипков и подзатыльников от авторов, читателей и героев нашего издания Анатолий уже выдержал достаточно, чтобы я мог сказать: «Будет жить!» В том смысле, что заказывать памятник Вассерману мы повременим.