Ньютонова механика неверна, однако без понимания ее концептуального аппарата невозможно перейти к изучению общей теории относительности. С Марксом примерно та же история. "Доказать", что Маркс "был не прав", отнюдь не означает выйти за пределы марксизма как специфического подхода к анализу общественных отношений. Разнообразные социологические теории, пытающиеся описать общество, подвергаемое тотальной компьютеризации, являют тому немало примеров.

Марксизм и виртуальная реальность

У каждого философа найдется фундаментальная "точка опоры", от которой отталкиваются все его построения. Таким первоначалом, сокровенным источником мысли является для Маркса его концепция отчуждения и связанные с нею представления о природе человеческого существа. Это нужно иметь в виду, когда заходит речь о причинах успешного распространения марксистской идеологии. Не машинообразные утопические проекты привлекают к ней легионы последователей, а по-детски искренняя и светлая мечта о таком способе социального устройства, при котором "собственно человеческое в человеке" получало бы шанс на сохранение, развитие и приумножение.

"Смысл истории, – пишет югославский марксист Михаиле Маркович, – в практическом осуществлении потенциальной человечности, скрытой в каждом индивиде и растрачиваемой впустую при неблагоприятных исторических условиях". (Ну да, и где теперь та Югославия?) Отчуждение как форма социальной практики приводит к потере контроля над продуктами человеческой деятельности, к обеднению природы субъекта и утрате им чувства самотождественности, к извращению, перерождению в патологическую форму межличностных отношений в обществе. Но что самое непоправимое: отчуждение связано с бессмысленной, пустой растратой потенциала творческой личности (При этом, естественно, подразумевается, что у каждой личности есть творческий потенциал, который нуждается в реализации. Утрата такой возможности в каждом конкретном случае является катастрофой космического масштаба.)

Согласно Марксу, высвобождение человечества из-под гнета фетишизованного материального производства должно обернуться расцветом всех форм творчества, достижением "невиданных высот человеческого духа" и пробуждением специфической человеческой функции – способности к ускоренному развитию. Впереди – новый виток эволюции и новые горизонты цивилизации, которые мы, естественно, пока как бы даже и не можем себе представить.

За этим миражом "вертикального прогресса" угадывается сублимированная форма религиозности, побуждающей инвестировать человеческий потенциал в кубышку невиданной и непредставимой идеальной цели в расчете на будущие дивиденды. Среди обещаний, выдаваемых "потенциальным вкладчикам", одно из центральных мест занимает проект преодоления различных видов отчуждения в межличностной коммуникации и установления единого всечеловеческого пространства общения. Тоска по культурной целостности, по единству опыта, познания и творческой активности не может оставаться невостребованной (особенно когда речь идет о деньгах и о власти). Этот архетип ложится в основу большого числа различных явлений в современной культуре.

Например, язык межнационального общения эсперанто.

Например, всемирная деревня в Интернете.

Например, виртуальная реальность.

Современные технологии виртуальной реальности при всем многообразии возможных способов их применения находятся пока что в зачаточном состоянии. Достижения в моделировании визуального ряда, звука и грубых тактильных ощущений стимулируют фантазию поэтов и идеологов, находят применение в обучении и в индустрии развлечений. Они уже стали частью международной молодежной субкультуры. Но кажется, что этого мало. Представления о будущем развитии ВР часто оказываются связаны с фантастической идеей киборгизации, синтеза человека и машины.

Если с помощью кибернетических устройств удастся всего лишь полностью симулировать функционирование человеческого аппарата восприятия, считает английский социолог Ральф Шредер, то это окажется одним из самых больших разочарований в истории науки и техники. Ведь это будет означать лишь то, что объективированные формы восприятия реальности будут доминировать не только во внешнем мире, но и во внутреннем мире человека, т.е. над его сознанием.

Виртуальная реальность произведет революционные изменения только тогда, полагают фантасты, когда окажется возможным напрямую переводить в компьютер состояния человеческой психики и сознания и управлять этой реальностью не посредством отчуждаемого языка (командами с клавиатуры, жестами или голосом), а одной лишь силой воли. Когда люди смогут общаться друг с другом напрямую, без отчуждающих посредников.

Есть нечто, заслуживающее по крайней мере внимательного изучения, в этом постоянстве неизбывности мечты о культурной тотальности. Проекты революционно-эсхатологического преобразования действительности на базе новейших социальных технологий пишутся словно бы на одном и том же языке и провозглашают словно бы одни и те же цели. Как марксисты, так и идеологи виртуалистики (Д.Харвей, А.Стоун и другие, вплоть до ЛСД-гуру 60-х Тимоти Лири) настаивают на необходимости расчистить пути для локомотива прогресса, который позволит реализовать "непредставимые сегодня формы человеческого самовыражения". Преодоление материальных ограничений, связанных с принципиальной отчуждаемостью вещного мира, должно привести к снятию дегуманизирующих эффектов современной науки и технологии; появится новое мировоззрение, в котором все элементы повседневной жизни и мышления (наука и искусство, работа и творчество) найдут себе место как в каком-то органическом целом.

Очень трудно обойти стороной мираж компьютерной утопии. Научно-технический прогресс, сегодняшних перспектив которого классики не могли предвидеть, оказывается неудержимо вовлечен в марксистскую картину возможных путей социального развития.

Постиндустриализация

В начале 1960-х американские социологи и политологи – такие как Дэниел Белл, Алвин Тоффлер, Збигнев Бжезинский – разрабатывали концепцию "постиндустриального общества". Новое состояние общества характеризуется тем, что в нем на лидирующие позиции вместо тяжелой промышленности выходит наукоемкое производство, сфера услуг и информации, "индустрия знаний". И поэтому, например, основной фронт социальных противоречий проходит в нем не по линии противостояния труда и капитала, а по линии конфликта старого и нового способа производства.

Информатизация и децентрализация промышленности приводит к качественным изменениям: достигается возможность самоподдерживающегося и практически ничем не ограничиваемого технологического роста. Человек перестает существенным образом зависеть от "милостей природы" и создает искусственную среду своего обитания.

На лидирующие позиции в политике выходит класс технократии, а обеспечение надежных магистральных путей для будущего развития НТП становится первоочередной задачей текущей политической активности.

В отличие от марксистов, мечтавших об освобождении пролетариата, ведущие идеологи постиндустриального общества испытывали влечение утопического характера к прослойке интеллектуалов от науки и техники, в те годы впервые оформившейся в качестве самостоятельной и в значительной степени автономной социальной группы. Считалось, что культурная общность "ученой корпорации" основана на примате законов науки и техники над политическими реалиями, на приоритете ценностей развития по отношению к ценностям выживания и воспроизводства. Кроме того, трудовая деятельность представителей нового класса будто бы не связана с отчуждением результатов их труда и носит освобожденньй творческий характер.

Новый виток марксистской утопии быстро обнаружил свою несостоятельность – 1968 год вывел на сцену совершенно иные политические теории. Утопические построения переродились в мифологию и по сей день будоражат умы студенчества технических и естественнонаучных специальностей. Однако эти мифы странным образом возрождаются сегодня в новой идеологии, возникающей как следствие начавшегося массового применения вычислительной техники.

Возник новый способ производства, связанный с использованием ПК. Возникла новая профессиональная группа, связанная с этим способом производства. Возникли наивные утопии – в связи с тем, что ни одна социальная группа не может обойтись без собственной субкультуры. А тем более такая, чья деятельность изменяет структуру цивилизации.

Кибернетическая эпоха вызвала к жизни новые культурные универсалии. Они носят непривычные названия, которые звучат для неквалифицированного пользователя как имена неких языческих богов: UNIX, IBM PC, Turbo Pascal, MS-DOS, C++, Macintosh, Microsoft Word... Универсальность алгоритмических языков стала базисом для новой субкультуры, претендующей на общечеловеческую значимость

Новая культурная целостность существует, может быть, как результат кажущейся автономии компьютерной индустрии от социальной жизни, в силу которой роль других областей общественного производства может игнорироваться при убеждении, что сфера hardware – и особенно software – сама инвестирует собственную деятельность. Теоретическим фундаментом здесь является представление о том, что основу этой индустрии составляет интеллектуальный капитал, привлекающий финансовые вложения столь же неотразимо, как цветок привлекает бабочку и как Мекка – мусульман. Ведь на продажу выставляется не грубый материальный продукт, а светлое будущее цивилизации.

Компьютер всерьез рассматривается – и даже без воспоминания о марксистских источниках этой концепции – как фактор освобождения.

Компьютеризация многими рассматривается как один из способов преодоления различных форм отчуждения в современном обществе индивида от непроизводительного труда и предоставления максимума возможностей для творческой деятельности и самовыражения. Изменяется сам характер трудовой деятельности: человеку приходится проделывать все меньше рутинной "машинообразной" работы, а взамен ему достаются задачи по управлению, координации и принятию решений. Персональный компьютер выступает посредником в отчуждении результатов труда, сама же творческая деятельность не может быть подвергнута институционализации, поскольку протекает в виртуальном пространстве изображения на экране монитора.

Information wants to be free!

Этот лозунг, как и всякое высказывание, имеет своего конкретного автора. Однако Брюс Стерлинг, американский журналист и писатель, из концептуальных соображений не ставит копирайта на свои идеологические манифесты, отпуская их в свободное странствие по Сети.

Это лишь одна из форм утраты авторства в современной культуре, которую многие исследователи называют "постмодернистской". Согласно воззрениям теоретиков постмодернизма, однажды состоявшееся событие в культуре сразу становится всеобщим достоянием, поэтому стратегии индивидуального авторства теряют смысл. Ведь знания и информация являются неотъемлемой принадлежностью субъекта, которая не поддается отчуждению.

"Не продается вдохновенье, но можно рукопись продать", – так поэт сформулировал основной закон патентного права применительно к интеллектуальной собственности. Однако длительный срок действия патента, установленный на заре промышленной революции, тормозит развитие новейших технологий, быстродействие которых определяется не кубометрами в час, а миллиардами операций в секунду. Произошла трансформация ценностей социальной стабильности: постиндустриальному обществу, словно Алисе, попавшей в Зазеркалье, нужно все время двигаться и развиваться для того, чтобы "оставаться на месте".

Уместно вспомнить еще одну социологическую концепцию, весьма влиятельную в наши дни, – теорию "открытого общества" Карла Поппера. В своей знаменитой книге он противопоставляет традиционалистские "закрытые" общества, характеризующиеся инерцией, догматизмом и подавлением свобод личности, новому типу социальных отношений, при котором возможность целесообразно и сознательно управлять общественным развитием, формировать государственные и социальные институты сообразно реальным потребностям людей напрямую связана с плюрализмом в политике, экономике и культуре, т.е. прежде всего со свободой информационного обмена. Именно отсутствие запрета на коммуникацию обеспечивает питательную среду для конкуренции.

Ускоренное развитие "информационной супермагистрали" Интернета вдохнуло новую жизнь в утопическую концепцию свободного информационного общества. Теоретики киберкультуры полагают, что дальнейшее развитие социальной структуры должно идти повсюду в том же направлении, как это происходит сегодня в развитых странах, – в направлении дальнейшего снятия ограничений на реализацию свобод личности, в том числе на свободу коммуникации. Различия между культурами и цивилизациями при этом вовсе не принимаются в расчет; предполагается, что наметившиеся в начале века процессы унификации приведут в конце концов к установлению единого всемирного культурного пространства и единых форм государственного устройства. Но на фоне всеобщего стремления к культурной целостности все заметнее становятся тенденции к выделению маргинальных групп, причем исключения перерастают в правило.

Как и следовало ожидать, свобода распространения информации с легкостью трансформируется в антиутопические формы тотального контроля за деятельностью субъекта со стороны властных инстанций, которые в компьютеризованном обществе могут де-факто иметь безличностный характер. Стратегия "прозрачности" прочно вошла в арсенал технологий власти эпохи НТР: чем больше субъект выражает себя в процессе социальной коммуникации, тем легче он поддается фиксации и контролю.

И все же именно в новых информационных технологиях футурологи и фантасты видят будущую силу, способную оградить личность от растворения в тотальности социума. Любая сколь угодно совершенная система всегда имеет в своей структуре "белые пятна", лакуны, оставляет возможности для маскировки, и кибернетические новшества создают превосходную питательную среду для процветания маргинальных групп. А также для расширения каждым своего личного пространства и продуктивного общения с себе подобными.